тяжёлое дыхание раздаётся в углу небольшой хижины, смешиваясь с глухим кашлем и хрипом. урауме смачивает очередной лоскут в холодной воде и бережно кладёт на лоб женщины, убирая нежно и заботливо пряди с влажной от пота кожи. сегодня матушке снова стало хуже — но, по крайней мере, она все ещё была в сознании.

— прости, матушка... это все моя вина... — едва слышно шепчет девочка, склонив голову к жёсткой кровати и прикрыв глаза. — они не придут...

урауме со счета сбилась, сколько раз спускалась в деревню, чтобы попросить местных жителей и знахарок о помощи. но в ответ — лишь презрительные взгляды и кривые усмешки. дитя, приносящее несчастье — так их соседи окрестили ее, видя в беловолосой девочке источник всех деревенских проблем — помочь такой означало для них накликать ещё большую беду. грязные плевки и злой шёпот в спину. «это из-за неё погибла большая часть урожая», «боги гневаются на нас», «слышали, её отец покинул семью? и правильно сделал», «её мать слегла с простудой, все из-за того, что родила такого ребёнка...»

они презирают её за сам факт существования, насмехаются, ровесники задирают и бросают камешки в «деревенское чудовище», но никто из них не смеет убить её. чужие суеверия и страхи превращают жизнь урауме в кошмар, но они же позволяют ей жить — никто из деревенских не готов брать на себя ответственность, боясь, что в предсмертной агонии это дитя проклянет всю деревню, став злым духом.

урауме жмурится, стараясь прогнать из головы назойливый рой чужих голосов. если бы ее не было, все сложилось бы иначе. матушка с отцом могли бы жить счастливо вместе со всеми в деревне, им не пришлось бы перебираться в дальнюю глушь. возможно, если ее не станет, то...

девочка вздрагивает, услышав хриплый кашель матери. урауме сжимает ее ладонь и прижимается к ней щекой. совсем тонкая и такая холодная... ни лекарств, ни еды... нет, если урауме сейчас не станет, ее матушка останется совсем одна. она точно не переживёт болезнь...

— матушка, пожалуйста, подожди немного. все будет хорошо, ты поправишься, я обещаю.

девочка натягивает подбадривающую улыбку, стараясь не показывать матери ещё больше своих переживаний. она ждёт, пока дыхание женщины снова станет спокойным и, сменив в очередной раз холодный компресс, заматывает вокруг коротко стриженных волос платок, покидая дом.

жизнь в городе всегда отличалась от деревенского округа: постоянный шум, гам, много людей, событий... урауме чувствовала себя каждый раз маленькой, словно муравей, когда приходила сюда с матушкой, чтобы продать домашние булочки. тогда это все казалось ей интересным, она зазывала прохожих, помогая торговать, но сейчас ее взгляд метался от ларька к ларьку в поисках возможной работы. урауме замечает мужчину, открывающего лавку, и тут же подбегает к нему.

— дядюшка! позвольте я помогу! всего за пару медных монет, я могу помочь разгрузить ящики или разложить товар... — мужчина окидывает «мальчонку» взглядом, а после небрежно машет рукой в приглашающем жесте — видимо, перспектива воспользоваться детской силой ему понравилась больше, чем таскать все самому. и через пару часов в ладонь урауме опускается пара медяков.

но вскоре и их не стает снова — урауме тратит их на лекарства в местной лавке с травами. она прижимает к себе маленький свёрток так, словно это было самым ценным сокровищем. на еду ещё заработает сегодня — но надежды разбивались с каждым новым отказом — «беспризорник» в глазах господ был сродни грязи. кажется, ее удача закончилась ещё утром.

устав бродить безрезультатно по улице, урауме присела возле одного из переулков, пытаясь придумать новый план. она не может вернуться без еды. они с матушкой не ели нормально уже несколько дней, а от множества ароматных запахов, что расползались по улице от десятка лавок, живот болезненно сводило. урауме поджимает губы, сглатывает вязкую слюну, когда видит как прямо напротив неё, один из торговцев раскладывает свежие лепешки. мужчина отворачивается всего на пару мгновений...

шаг. второй. третий. рука сама тянется вперёд, обжигая пальцы горячим тестом. словно дикий котёнок, урауме хватает пару лепёшек и спешит затеряться в толпе, сворачивая в ближайший переулок. но резкая боль обжигает, заставляя «очнуться» и громко вскрикнуть. взгляд мечется вверх, встречаясь с презрительным и злым взглядом воина напротив.

— отпусти! — вскрикнула урауме, чувствуя накатившую волну паники и страха. попалась. так глупо. воин лишь дёргает «мальчишку» сильнее, вытягивая обратно на улицу, где любопытные прохожие стали притормаживать, собирая толпу зрителей. — отпусти меня!

урауме брыкается, пытаясь вырваться из цепкой хватки, но ее встряхивают сильнее, сжимая тонкое запястье почти до хруста, вынуждая снова вскрикнуть.

— левую или правую? — слышит насмешливый голос урауме, а после холодное прикосновение стали к коже. страх сковывает все тело, не давая даже вдохнуть, а слезы скатываются по щекам. никто не вмешивается. кто-то смотрит с сочувствием, качая головой, кто-то высокомерно — но для всех людей это было лишь простым утренним шоу. жизнь беспризорного ребёнка их не интересовала.

урауме жмурится, готовясь к худшему — боль будет очень сильной? — но вместо  свиста рассекающей воздух стали и хруста собственной кости, чувствует как ее запястье стискивают ещё сильнее, и слышит, что «зрителей» становится больше.

она поднимает голову, затравленно глядя на присевшего перед ней мужчину. слезы в глазах не сразу дают сфокусироваться: крупная фигура, две пары рук — взгляд ребёнка расширяется от удивления — чужой пристальный взгляд, словно в самую душу. плечи ребёнка непроизвольно вздрагивают. в глазах урауме каждый из присутствующих был большим и «пугающим», но такую исходящую мощь она ощущала впервые. такого человека она видела впервые. но, кажется, внешний вид мужчины заботил и пугал ее не так сильно, как сама ситуация, в которой она оказалась. что с ней будет? она сглатывает, ища в себе силы проронить хоть слово, но смотрит в алые глаза напротив, не отводя взгляд ни на мгновение.

солгать? не поверит, свидетелей достаточно. сказать правду — равносильно признанию. но разве теперь у неё был выбор?

— господин, прошу, простите меня! моя матушка больна, мы не ели несколько дней. я взял пару лепёшек... прошу, отпустите меня, я обещаю, я больше не буду брать чужое! прошу, поверьте мне!

взгляд ее полон мольбы. «мальчишка» тянет свободную дрожащую руку к мужчине, но в следующее мгновение, словно опасаясь, что ребёнок сбежит, воин с силой хватает за платок и дёргает назад, заставляя урауме вновь вскрикнуть от боли, когда чужие пальцы цепляют ее за волосы.

платок с волос слетает, открывая короткие белые пряди. изумленные вздохи раздаются из толпы, а затем маленькое тельце ударяется о землю. державший ее воин швыряет ее словно больного щенка, кривя лицо в гримасе отвращения и выплёвывая презрительное «грязный демон». урауме на дрожащих руках приподнимается, кожей ощущая взгляды, полные ненависти и брезгливости — «проклятый» ребёнок заслуживает того, что с ним происходит. она жмурится, притягивая к себе испачкавшиеся в пыли лепешки, сжимаясь на земле в комок.

— ...-тите...

(за кражу или за само ее существование)

— простите...

едва слышно срывается с дрожащих губ.